По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

среди сугробов печи, а в них варят обед. А на одной печи сидит мальчишка. На нем большая шапка колоколом; он притих, нахохлился, прижавшись боком к теплой трубе, из которой вьется в небо сизый дым.

— Вот как им трудно, — проговорил Рябов, растерянно разводя руками. И то, что он часами лежал на снегу, мерз под пулями, а потом вскакивал и бежал, потея и задыхаясь, вперед и вперед, без отдыха, почти без сна, лишь вздремнув у походного костра и наглотавшись его едкого дыма, — все это, вместе взятое, казавшееся раньше неизмеримо трудным, сейчас представлялось ему совсем пустяковым, и он добавил: — Даже труднее, чем нам.

Эта фраза, произнесённая вслух, вывела его из оцепенения. Он сел с автоматчиками на машину, но она долго не трогалась. Рябов не вытерпел, перегнулся к окну кабины и, покраснев от злости, закричал на шофера:

— Какого черта не едешь, если все давно сели!

И когда машина тронулась, он встал во весь свой могучий рост. Встречный холодный воздух ударил ему в лицо, он сощурился, и на глаза туманом набежала слеза, может быть, от ветра…

Море

Стоял ноябрь. Бурые косматые волны с силой хлестали по сторожившим вход в бухту глянцевитым от дождя фиолетовым скалам, словно стараясь столкнуть их с места. В море был шторм. Гул его доносился в порт приглушенно, однообразный и тоскливый.

Ночью, в темноте, началась погрузка на «морские охотники», стоявшие в порту у разрушенных и обезображенных снарядами пирсов. Солдаты, оглядываясь, с недоверием и осторожностью ступали на мокрые, предательски скользкие и шаткие палубы. Все мы выглядели здесь, покинув берег, очень растерянными и неловкими. Я чувствовал это и облегченно вздохнул, только когда сел на палубу.

Мы сидели, прижавшись друг к другу, закутавшись в плащ-палатки, и молча ждали, когда закончится погрузка. Койнов, солдат уже в годах, домовито зевнул и скучно, голосом, каким обычно говорят, чтобы не заснуть, ни к кому не обращаясь, произнес:

— Сколько земли за эту войну объездишь — страсть.

Слова, тягучие и сонные, упали в темноту, никого не задев, не вызвав никакого отклика. Сидевшие рядом Лабушкин, Габлиани и Рябов молчали. Говорить никому, кроме Койнова, не хотелось.

Через некоторое время Койнов опять сказал:

— Раньше туда только отдыхать ездили, в отпуск. («Туда» — это на полуостров, на котором нас собирались высадить.) Не привелось мне побывать в этакой благодати. Собирался, собирался — ан никак: все дела да хлопоты… А теперь вот, на-ка, гляди! Поехали. И может… — Он не договорил, как-то неспокойно заерзал, задевая меня локтем, вздыхая. — Ах, дела, дела!

Нас должны были перевезти через пролив и высадить на полуострове, славившемся когда-то своими санаториями и пляжами. Теперь там были фашисты. Нам предстояло зацепиться за берег и создать плацдарм для предстоящего наступления наших войск.

То, чего не досказал Койнов, было понятно: все могло случиться с нами, но кто-то, чужой, спросил из темноты:

— Что же дальше?

— А дальше все то же, — отозвался Койнов, насторожившись. — Покуда фашисты на нашей земле, отдыхать нам некогда.

— А ты вроде не то хотел сказать, а?

И человек, которому принадлежал этот насмешливый, молодой, незнакомый нам голос, выступил из темноты. Был он коренаст, и даже по одному тому, как стоял на шаткой палубе — прочно, будто на земле, — мы сразу догадались, что это матрос.

— Не то, не то! — ворчливо сказал Койнов. — Откуда тебе знать?

Матрос глядел на Койнова сверху вниз. Широкая, плотно сбитая его фигура выражала какое-то снисходительное любопытство к нам. Обидное любопытство: так обычно взрослые смотрят на ребятишек, которым надо еще многое-многое объяснить.

— А ты не серчай, солдат, — вдруг мягко сказал матрос и присел на корточки возле Койнова. — Я ведь понимаю, трудное дело. Так мы ведь вместе.

Вблизи я хорошо рассмотрел лицо говорившего. Был он скуласт, курнос, с добрыми пухлыми губами.

— Ладно, — сказал Койнов, которому, видно, был неприятен этот разговор. — Тебе-то что?

Матрос тихо свистнул, засмеялся и, потрепав Койнова по плечу и ничего больше не сказав, отошел от нас.

Падал косой осенний дождь, мощно и монотонно гудело вдалеке, за скалами, море. Даже здесь, в бухте, качало.

Погрузка десанта закончилась в полночь. Соединение катеров с потушенными огнями вышло в море.

Как только мы очутились за пределами бухты, ветер, словно поджидавший нас возле скал, завыл, засвистел, волны обрушились на наш небольшой кораблик и начали с ним опасную для нас, сидевших на палубе, игру, швыряя, переваливая его с боку на бок, шумно окатывая водой. Прошло всего несколько минут, а мы промокли насквозь, и когда я попробовал облизать губы, то почувствовал на них неприятную горечь соленой морской воды. Не было видно ни зги, и, когда катер, поднятый на гребень волны, отчаянно летел в темноте вниз, у меня возникало тоскливое, тошнотворное чувство беспомощности. Казалось, что ревущее вокруг нас море, натешившись, расступилось наконец под нами, и теперь наш катер провалится на самое дно морское. Справа от меня, распластавшись на палубе, тихо ругался Лабушкин, человек, как и все мы, солдаты, сугубо сухопутный, над самым ухом, тяжело дыша, охал Койнов.

Берег возник внезапно. Он встретил нас качающимся светом ракет, грохотом пушечных выстрелов, захлебывающимся от усердия лаем пулеметов. Но с катеров, всюду, куда ни глянь, уже бросались в воду солдаты-десантники и стремительно бежали вперед, словно подгоняемые волнами. Плохо бы нам пришлось — огонь фашистов все усиливался, — но катера вдруг ударили из пушек и пулеметов по береговым укреплениям, сметая проволочные заграждения, рогатки, ослепляя своим огнем дзоты. Мы услышали грозный рев орудий на море и ободрились. Стрельба береговых укреплений сразу ослабла. Некоторые фашистские огневые точки были подавлены меткими попаданиями снарядов, а иные были вынуждены, оставив нас, вступить в перестрелку с катерами. И каждый из нас, находясь в воде, почувствовал в эту минуту радостное облегчение и благодарность к тем, кто сейчас отвлекал на себя вражеский огонь.

— Вперед, братцы! Флотяги помогают нам! — кричали впереди, выбираясь на берег, солдаты. Там уже слышалась стрельба автоматов — короткая, сухая и резкая. И мы, уставшие, вылезли из воды, бежали по сырому, вязкому песку, карабкались по откосу, падали и бежали снова, стреляя на ходу и кидая гранаты.

Потом мы блокировали несколько дзотов, заняли их и выбили фашистов из траншей.

К рассвету десант уже прочно держался за берег, отвоевав двухкилометровую полосу земли.

Рассвет наступал медленно, серый и дождливый. Море шумело все так же грозно, как и ночью. Мы устраивались в